ПРЕДСКАЗАНИЕ

The Prediction

Лонгрен, матрос "Ориона", крепкого трехсоттонного брига, на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной сын к родной матери, должен был, наконец, покинуть службу.

Longren was a sailor from the ship "Orion" – a strong brig of three hundred tons displacement. He had served on her for ten years and had been attached to her even more strongly than a son can have affection for his mother. However, at last he had to leave the ship.

Это произошло так. В одно из его редких возвращений домой, он не увидел, как всегда еще издали, на пороге дома свою жену Мери, всплескивающую руками, а затем бегущую навстречу до потери дыхания. Вместо нее, у детской кроватки -- нового предмета в маленьком доме Лонгрена -- стояла взволнованная соседка.

This is how it happened. On his rare returns home he used to see from afar his wife Mary standing in the doorway. She would throw up her hands and then rush towards him until she was out of breath. But on one occasion he didn’t see her. Instead, standing there by a child’s cradle - quite a new thing in his small house – was their anxious neighbour.

-- Три месяца я ходила за нею, старик, -- сказала она, -- посмотри на свою дочь.

"I took care of her for the three months, old man", she said. "See, your daughter."

Мертвея, Лонгрен наклонился и увидел восьмимесячное существо, сосредоточенно взиравшее на его длинную бороду, затем сел, потупился и стал крутить ус. Ус был мокрый, как от дождя.

Turning numb, Longren stooped and saw an eight-month-old baby who was staring at his long beard. Then he sat down, lowered his gaze and started to twirl his moustache. The moustache was wet as if after the rain.

-- Когда умерла Мери? -- спросил он.

"When did Mary die?" he asked.

Женщина рассказала печальную историю, перебивая рассказ умильным гульканием девочке и уверениями, что Мери в раю. Когда Лонгрен узнал подробности, рай показался ему немного светлее дровяного сарая, и он подумал, что огонь простой лампы -- будь теперь они все вместе, втроем -- был бы для ушедшей в неведомую страну женщины незаменимой отрадой.

The woman told him a sad story, interrupting her speech by making cooing toward the little girl with her lips and assuring him that Mary had gone right to Heaven. When Longren had learnt the details, Paradise seemed to him to be not much brighter than a woodshed, and he thought that the light of a simple lamp, were all three of them together, would be an irreplaceable pleasure for the woman who had gone to the next world.

Месяца три назад хозяйственные дела молодой матери были совсем плохи. Из денег, оставленных Лонгреном, добрая половина ушла на лечение после трудных родов, на заботы о здоровье новорожденной; наконец, потеря небольшой, но необходимой для жизни суммы заставила Мери попросить в долг денег у Меннерса. Меннерс держал трактир, лавку и считался состоятельным человеком.

Approximately three months before the household affairs of the young mother had been in very bad shape. Of the money Longren had left her, a good half had gone for treatment after the hard childbirth and for the care of the health of the new-born child. Finally the loss of the small sum which was essential for her living forced her to beg money on credit from Menners who owned a tavern and a store and was considered to be a well-to-do man.

Мери пошла к нему в шесть часов вечера. Около семи рассказчица встретила ее на дороге к Лиссу. Заплаканная и расстроенная Мери сказала, что идет в город заложить обручальное кольцо. Она прибавила, что Меннерс соглашался дать денег, но требовал за это любви. Мери ничего не добилась.

Mary went to him at six in the evening. At about seven o’clock the neighbour met her on the road to Liss. Tear-stained and upset, Mary said that she was going to town to pawn her wedding ring. She added that Menners agreed to give her money but in return he demanded her love. Mary accepted nothing from him.

-- У нас в доме нет даже крошки съестного, -- сказала она соседке. -- Я схожу в город, и мы с девочкой перебьемся как-нибудь до возвращения мужа.

"We have not a single scrap of food in the house", she told her neighbour. "I’ll go to town, and my daughter and I will make ends meet somehow until my husband returns."

В этот вечер была холодная, ветреная погода; рассказчица напрасно уговаривала молодую женщину не ходить в Лисе к ночи. "Ты промокнешь, Мери, накрапывает дождь, а ветер, того и гляди, принесет ливень".

The weather was cold and windy that night. The neighbour vainly tried to persuade the young woman not to go to Liss during the night. "You’ll get wet to your bones, Mary. It’s drizzling now but it looks like the wind’s going to bring a downpour."

Взад и вперед от приморской деревни в город составляло не менее трех часов скорой ходьбы, но Мери не послушалась советов рассказчицы. "Довольно мне колоть вам глаза, -- сказала она, -- и так уж нет почти ни одной семьи, где я не взяла бы в долг хлеба, чаю или муки. Заложу колечко, и кончено". Она сходила, вернулась, а на другой день слегла в жару и бреду; непогода и вечерняя изморось сразила ее двухсторонним воспалением легких, как сказал городской врач, вызванный добросердной рассказчицей. Через неделю на двуспальной кровати Лонгрена осталось пустое место, а соседка переселилась в его дом нянчить и кормить девочку. Ей, одинокой вдове, это было не трудно. К тому же, -- прибавила она, -- без такого несмышленыша скучно.

To go from the seaside village to the town and back would take at least three hours of quick walking. However, Mary didn’t listen to the neighbour’s advice. "I’m not going to pester you any more,"she said, "there is scarcely a family from whom I haven’t already borrowed bread, tea or flour. I will pawn my ring and that's all." She went to the town and back and on the next day she fell ill with fever and delirium. A doctor who was called in from the town by the kind-hearted neighbour said that the bad weather and drizzling rain had brought on double pneumonia. In a week, there was still an empty space in the Longren’s double bed, and the neighbour woman moved into his house to nurse and feed the baby. It was not hard for her since she was a lonely widow. "Besides," she added, "I feel so bored without such a helpless silly little baby."

Лонгрен поехал в город, взял расчет, простился с товарищами и стал растить маленькую Ассоль. Пока девочка не научилась твердо ходить, вдова жила у матроса, заменяя сиротке мать, но лишь только Ассоль перестала падать, занося ножку через порог, Лонгрен решительно объявил, что теперь он будет сам все делать для девочки, и, поблагодарив вдову за деятельное сочувствие, зажил одинокой жизнью вдовца, сосредоточив все помыслы, надежды, любовь и воспоминания на маленьком существе.

Longren went into the town, drew up his discharge papers, bade farewell to his shipmates and started to raise his little Assol. The widow lived in the sailor’s house and took the place of her mother but only until the baby learnt to walk steadily on her legs. As soon as Assol stopped falling when trying to step over the threshold, Longren announced firmly that from now on he himself would do everything for the girl, and after thanking the widow for her active sympathy, he started to live his lonely widower’s life, focusing all his thoughts, hopes and memories upon the little girl.

Десять лет скитальческой жизни оставили в его руках очень немного денег. Он стал работать. Скоро в городских магазинах появились его игрушки -- искусно сделанные маленькие модели лодок, катеров, однопалубных и двухпалубных парусников, крейсеров, пароходов – словом, того, что он близко знал, что, в силу характера работы, отчасти заменяло ему грохот портовой жизни и живописный труд плаваний. Этим способом Лонгрен добывал столько, чтобы жить в рамках умеренной экономии. Малообщительный по натуре, он, после смерти жены, стал еще замкнутее и нелюдимее. По праздникам его иногда видели в трактире, но он никогда не присаживался, а торопливо выпивал за стойкой стакан водки и уходил, коротко бросая по сторонам "да", "нет", "здравствуйте", "прощай", "помаленьку" -- на все обращения и кивки соседей. Гостей он не выносил, тихо спроваживая их не силой, но такими намеками и вымышленными обстоятельствами, что посетителю не оставалось ничего иного, как выдумать причину, не позволяющую сидеть дольше.

Ten years of a wandering life had not left him with a lot of money. He started to work. Soon his toys were up for sale in the town’s stores. They were elegant, small models of boats, launches, one- and two-deck sailing ships, cruisers, and steamers - in short, everything that he knew well and that, by virtue of the nature of his former work, replaced for him for the bustle of ports and the romanticism of sailing. Thus, he earned enough money to live in modest circumstances. Being uncommunicative by nature, after the death of his wife he became even more secluded and unsociable. On holidays he was seen sometimes in the pub, but he never sat down but hurriedly drank down a glass of vodka and left, saying shortly in all directions ‘yes’, ‘no’, ‘howdy’, ‘bye’, ‘so-so’ and paying no attention to all the greetings and nods of the neighbours. He couldn’t bare to receive guests and quietly showed them the door. And he did that not by force but by dropping such hints and making up such excuses that the guest had nothing to do but to invent a reason why he could not stay a bit longer.

Сам он тоже не посещал никого; таким образом меж ним и земляками легло холодное отчуждение, и будь работа Лонгрена -- игрушки -- менее независима от дел деревни, ему пришлось бы ощутительнее испытать на себе последствия таких отношений. Товары и съестные припасы он закупал в городе – Меннерс не мог бы похвастаться даже коробкой спичек, купленной у него Лонгреном. Он делал также сам всю домашнюю работу и терпеливо проходил несвойственное мужчине сложное искусство ращения девочки.

He himself didn’t visit anybody. Thus a cold estrangement was established between him and his countrymen. And had Longren’s work --toys -- been less independent of the village public affairs, he would have felt more tangibly the consequences of such an attitude. Goods and food he bought in the town – Menners could not even boast that Longren bought a box of matches from him. He also ran the household all by himself and learnt patiently the complex skill, uncommon for a man, of bringing up a young girl.

Ассоль было уже пять лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни -- дикие ревостишия. В передаче детским голосом и не везде с буквой "р" эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.

Assol was already five years old and her father began to smile more and more softly, looking at her lively, kind face when she, sitting on his lap, was trying to guess the secret of his buttoned waistcoat or was singing in a funny manner sailors’ songs which were nothing but wild stanzas. Since she sang in a child’s voice, sometimes with a lisp, these songs produced an impression of a dancing bear decorated with a blue ribbon. At that time something happened which cast a shadow over the father and affected his daughter as well.

Была весна, ранняя и суровая, как зима, но в другом роде. Недели на три припал к холодной земле резкий береговой норд.

It was spring, early and harsh, like winter, but in a different way. The sharp off-shore north wind blew steadily onto the cold land for about three weeks.

Рыбачьи лодки, повытащенные на берег, образовали на белом песке длинный ряд темных килей, напоминающих хребты громадных рыб. Никто не отваживался заняться промыслом в такую погоду. На единственной улице деревушки редко можно было увидеть человека, покинувшего дом; холодный вихрь, несшийся с береговых холмов в пустоту горизонта, делал "открытый воздух" суровой пыткой. Все трубы Каперны дымились с утра до вечера, трепля дым по крутым крышам.

Fishermen’ boats, which had been taken ashore, formed on the white sand a long row of dark keels, which looked like the backbones of huge fish. Nobody dared to go fishing in such weather. In the village’s only street, one could hardly see a man outside his house. The cold whirlwind blowing from the shore hills into the emptiness of the skyline made the ‘open air’ a crucible. All the chimneys of Caperna smoked from morning to night, and the smoke whirled over the steep roofs.

Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце, забрасывающее в ясную погоду море и Каперну покрывалами воздушного золота. Лонгрен выходил на мостик, настланный по длинным рядам свай, где, на самом конце этого дощатого мола, подолгу курил раздуваемую ветром трубку, смотря, как обнаженное у берегов дно дымилось седой пеной, еле поспевающей за валами, грохочущий бег которых к черному, штормовому горизонту наполнял пространство стадами фантастических гривастых существ, несущихся в разнузданном свирепом отчаянии к далекому утешению. Стоны и шумы, завывающая пальба огромных взлетов воды и, казалось, видимая струя ветра, полосующего окрестность, -- так силен был его ровный пробег, -- давали измученной душе Лонгрена ту притупленность, оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну.

But those days of the north wind lured Longren out of his small warm house even more often than the sun, which spread golden air all over the sea and Caperna on the fine days. Longren went out onto the footbridge that was laid across a long row of piles. He sat for a long time there on the very edge of the wooden jetty and smoked his pipe, the smoke of which was fanned by the wind. He gazed at the naked sea bed near the shore, which was covered by gray foam that hardly had time to follow the billows, which raced with a roar towards the dark stormy skyline and filled the space with flocks of fantastical, long-maned creatures rushing in their unruly, furious despair to a far-away consolation. The groans and noises, the howling crash of the enormous ascent of water, and the seemingly visible stream of wind slashing the surroundings, so strong and steady was its current, gave to the exhausted Longren’s soul that kind of dullness and deafness, which, reducing grief to vague sorrow, did him as much good as a sound sleep.

В один из таких дней двенадцатилетний сын Меннерса, Хин, заметив, что отцовская лодка бьется под мостками о сваи, ломая борта, пошел и сказал об этом отцу. Шторм начался недавно; Меннерс забыл вывести лодку на песок. Он немедленно отправился к воде, где увидел на конце мола, спиной к нему стоявшего, куря, Лонгрена. На берегу, кроме их двух, никого более не было. Меннерс прошел по мосткам до середины, спустился в бешено-плещущую воду и отвязал шкот; стоя в лодке, он стал пробираться к берегу, хватаясь руками за сваи. Весла он не взял, и в тот момент, когда, пошатнувшись, упустил схватиться за очередную сваю, сильный удар ветра швырнул нос лодки от мостков в сторону океана. Теперь даже всей длиной тела Меннерс не мог бы достичь самой ближайшей сваи. Ветер и волны, раскачивая, несли лодку в гибельный простор. Сознав положение, Меннерс хотел броситься в воду, чтобы плыть к берегу, но решение его запоздало, так как лодка вертелась уже недалеко от конца мола, где значительная глубина воды и ярость валов обещали верную смерть. Меж Лонгреном и Меннерсом, увлекаемым в штормовую даль, было не больше десяти сажен еще спасительного расстояния, так как на мостках под рукой у Лонгрена висел сверток каната с вплетенным в один его конец грузом. Канат этот висел на случай причала в бурную погоду и бросался с мостков.

On one such day twelve year old Hin, Menners' son, having noticed that his father’s boat was being knocked against the piles under the bridge, breaking its boards, went and told his father. The storm had begun not long before. Menners had forgotten to bring the boat ashore. He immediately set off to the sea where he saw Longren who was standing on the end of the jetty, smoking, with his back to Menners. There was nobody except the two of them on the shore. Menners went along the bridge as far as the middle and descended into the furiously lashing waves and untied the sheet. Standing in the boat he started to make his way toward the shore grasping at the pilings. He had not taken the oars along with him, and, when at one moment he swung and couldn’t reach the next piling, a strong gust of the wind tossed the bow of the boat out from the bridge and toward the ocean. Then even stretching out the entire length of his body, Menners couldn’t have reached the nearest piling. The wind and waves carried the rocking boat into the perilous open sea. Having realized the situation, Menners, wanted to plunge into the water and swim to the shore, but he made the decision too late, for the boat was already not far from the end of the jetty where the considerable depth of the sea and the fury of the billows meant inevitable death. There were not more than ten fathoms between Longren and Menners who was being carried away into the stormy distance. It was still possible to save Menners since there was a coil of rope with a load attached to one of its ends on the bridge just at Longren’s feet. This rope was there to be thrown from the bridge when mooring in stormy weather.

-- Лонгрен! – закричал смертельно перепуганный Меннерс. -- Что же ты стал, как пень? Видишь, меня уносит; брось причал!

"Longren!" the mortally frightened Menners shouted. "Why are you standing like a stump? Don’t you see I’m being carried away? Throw the rope!"

Лонгрен молчал, спокойно смотря на метавшегося в лодке Меннерса, только его трубка задымила сильнее, и он, помедлив, вынул ее из рта, чтобы лучше видеть происходящее.

Longren was silent. He watched calmly as Menners rushed about in the boat. Only his pipe started to smoke more heavily, and after having tarried a little he took it out of his teeth to see what was going on more clearly.

-- Лонгрен! -- взывал Меннерс. -- Ты ведь слышишь меня, я погибаю, спаси!

"Longren!" Menners appealed. "Can't you hear me? I’m perishing! Save me!"

Но Лонгрен не сказал ему ни одного слова; казалось, он не слышал отчаянного вопля. Пока не отнесло лодку так далеко, что еле долетали слова-крики Меннерса, он не переступил даже с ноги на ногу. Меннерс рыдал от ужаса, заклинал матроса бежать к рыбакам, позвать помощь, обещал деньги, угрожал и сыпал проклятиями, но Лонгрен только подошел ближе к самому краю мола, чтобы не сразу потерять из вида метания и скачки лодки. "Лонгрен, -- донеслось к нему глухо, как с крыши -- сидящему внутри дома, -- спаси!" Тогда, набрав воздуха и глубоко вздохнув, чтобы не потерялось в ветре ни одного слова, Лонгрен крикнул: -- Она так же просила тебя! Думай об этом, пока еще жив, Меннерс, и не забудь!

However, Longren said not a word. He did not seem to hear the howl of despair. Until the boat was carried so far that Menners’ words and shouts hardly reached the shore, Longren didn’t even shift from foot to foot. Menners sobbed with horror, implored the sailor to run to the fishermen and call for help, he promised him money, threatened him, pelted him with curses, but Longren only came closer to the very end of the bridge in order not to lose the view of the tossing boat. ‘Longren, save me!’ the faint sounds reached the sailor's ears as if the words were spoken from above a roof but heard inside the house. Then having taken a deep breath so that not a word would be lost in the wind, Longren shouted, "She begged you, too! Mind this while you are yet alive, Menners, and don’t forget!"

Тогда крики умолкли, и Лонгрен пошел домой. Ассоль, проснувшись, увидела, что отец сидит пред угасающей лампой в глубокой задумчивости. Услышав голос девочки, звавшей его, он подошел к ней, крепко поцеловал и прикрыл сбившимся одеялом.

Then the shouts stopped, and Longren went home. Assol, having been awakened, saw her father sitting before the dying lamp in deep thought. Having heard the girl’s voice calling him, he approached her, kissed her and adjusted the crumpled blanket.

-- Спи, милая, -- сказал он, -- до утра еще далеко.

"Sleep, darling", he said, "it’s still long before morning."

-- Что ты делаешь?

"What are you doing?"

-- Черную игрушку я сделал, Ассоль, -- спи!

"I’ve made a black plaything, Assol. Sleep!"

На другой день только и разговоров было у жителей Каперны, что о пропавшем Меннерсе, а на шестой день привезли его самого, умирающего и злобного. Его рассказ быстро облетел окрестные деревушки. До вечера носило Меннерса; разбитый сотрясениями о борта и дно лодки, за время страшной борьбы с свирепостью волн, грозивших, не уставая, выбросить в море обезумевшего лавочника, он был подобран пароходом "Лукреция", шедшим в Кассет. Простуда и потрясение ужаса прикончили дни Меннерса. Он прожил немного менее сорока восьми часов, призывая на Лонгрена все бедствия, возможные на земле и в воображении. Рассказ Меннерса, как матрос следил за его гибелью, отказав в помощи, красноречивый тем более, что умирающий дышал с трудом и стонал, поразил жителей Каперны. Не говоря уже о том, что редкий из них способен был помнить оскорбление и более тяжкое, чем перенесенное Лонгреном, и горевать так сильно, как горевал он до конца жизни о Мери, -- им было отвратительно, непонятно, поражало их, что Лонгрен молчал. Молча, до своих последних слов, посланных вдогонку Меннерсу, Лонгрен стоял; стоял неподвижно, строго и тихо, как судья, выказав глубокое презрение к Меннерсу -- большее, чем ненависть, было в его молчании, и это все чувствовали. Если бы он кричал, выражая жестами или суетливостью злорадства, или еще чем иным свое торжество при виде отчаяния Меннерса, рыбаки поняли бы его, но он поступил иначе, чем поступали они – поступил внушительно, непонятно и этим поставил себя выше других, словом, сделал то, чего не прощают. Никто более не кланялся ему, не протягивал руки, не бросал узнающего, здоровающегося взгляда. Совершенно навсегда остался он в стороне от деревенских дел; мальчишки, завидев его, кричали вдогонку: "Лонгрен утопил Меннерса!". Он не обращал на это внимания. Так же, казалось, он не замечал и того, что в трактире или на берегу, среди лодок, рыбаки умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного. Случай с Меннерсом закрепил ранее неполное отчуждение. Став полным, оно вызвало прочную взаимную ненависть, тень которой пала и на Ассоль.

The next day the folk of Caperna could talk of nothing but the lost Menners. But on the sixth day, dying and embittered, he was brought home. His story spread all over the village in no time. Menners was swept about in his boat in the sea until dusk. He was worn out by blows against boards and the bottom of the boat during the dreadful struggle against the furious waves, which threatened tirelessly to throw the distraught shopkeeper out into the open sea. But in the end he was picked up by the steamer "Lucretia" that had been going to Kasset. The cold and the shock of the terror he had endured finished Menners. He lived no more than forty-eight hours and all that time he called down upon Longren all sorts of miseries, both real and imaginary. Menners’ tale was told in a labored voice and accompanied by groans. The tale told how Longren had watched Menner’s approaching death while refusing any aid. The folk of Caperna were struck by the tale. This is to say nothing of the fact that few of them could remember the more terrible offence that had been perpetrated on Longren, and few people could grieve so much as he did to the last day of his life for Mary. They were disgusted, it was incomprehensible, it amazed them that Longren remained silent. Longren had stood there silently until shouting his last words to Menners. He stood motionless, severe and silent, like a judge showing his deep contempt for Menners. His silent contempt was greater than hatred And everybody felt this. If he had cried, showing by gestures or by a bustling of malicious delight or by any other means his triumph at the sight of Menners’s despair, the fishermen would have understood him. But he had acted differently, not as they would have done. He had acted impressively, incomprehensibly, and by this he put himself above the others; in a word, he had acted in a way they could not forgive. Nobody was on speaking terms with him any more, none reached his hand out to him or greeted him with a nod. He remained forever totally outside village affairs. Boys seeing him would call after him ‘Longren drowned Menners!’. He payed no attention to that. Nor did he seem to notice the fact that in the tavern or on the shore among boats, the fishermen became silent in his presence and stepped aside as if he were infected with plague. The incident with Menners only made more firm the earlier partial estrangement between him and the rest. Now it became totally clear that his coolness had caused a steady hatred, the shadow of which fell upon Assol as well.

Девочка росла без подруг. Два-три десятка детей ее возраста, живших в Каперне, пропитанной, как губка водой, грубым семейным началом, основой которого служил непоколебимый авторитет матери и отца, переимчивые, как все дети в мире, вычеркнули раз – навсегда маленькую Ассоль из сферы своего покровительства и внимания. Совершилось это, разумеется, постепенно, путем внушения и окриков взрослых приобрело характер страшного запрета, а затем, усиленное пересудами и кривотолками, разрослось в детских умах страхом к дому матроса.

The girl grew up without friends. Caperna, like a wet sponge, was imbued with rough family principles based upon the steadfast authority of mother and father. Two or three dozen children of her age who lived in the village were, like all children in the world, imitative and they put little Assol once and for all out of the circle of their protection and regard. This ostracism, of course, was accomplished gradually - at first, by means of reprimands and peremptory shouts of adults, it acquired the character of a dreadful ban, and later, being intensified by gossips and false rumors, it had turned in the children's heads into a fear of the sailor’s house.

К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что "терзается угрызениями преступной совести". Играя, дети гнали Ассоль, если она приближалась к ним, швыряли грязью и дразнили тем, что будто отец ее ел человеческое мясо, а теперь делает фальшивые деньги. Одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она перестала, наконец, оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: -- "Скажи, почему нас не любят?" -- "Э, Ассоль, -- говорил Лонгрен, -- разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут". -- "Как это – уметь?" -- "А вот так!" Он брал девочку на руки и крепко целовал грустные глаза, жмурившиеся от нежного удовольствия.

Moreover, Longren’s solitary way of life then loosened the hysterical tongues of gossips. They started to say that he had killed someone somewhere, and that’s why, they said, he was not employed to serve on ships, and that he himself was gloomy and unsociable because he ‘is racked by his guilty conscience.’ When they played, the children drove Assol away if she approached them; they threw mud at her and teased her saying that her father had eaten human flesh and now coined false money. One after another her naive attempts to make friends with them ended in bitter weeping, bruises, abrasions and other demonstrations of public opinion. At last she stopped taking offence, but she still sometimes asked her father, "Tell me, why don’t they like us?". "Well, Assol," Longren would answer, "can they really love? One should know how to love, but they just don’t." "What does it mean –‘to know how’?" "See, this is how it is!" and he took her into his arms and kissed kindly her mournful eyes, which she screwed up with pleasure.

Любимым развлечением Ассоль было по вечерам или в праздник, когда отец, отставив банки с клейстером, инструменты и неоконченную работу, садился, сняв передник, отдохнуть, с трубкой в зубах, -- забраться к нему на колени и, вертясь в бережном кольце отцовской руки, трогать различные части игрушек, расспрашивая об их назначении. Так начиналась своеобразная фантастическая лекция о жизни и людях -- лекция, в которой, благодаря прежнему образу жизни Лонгрена, случайностям, случаю вообще, -- диковинным, поразительным и необыкновенным событиям отводилось главное место. Лонгрен, называя девочке имена снастей, парусов, предметов морского обихода, постепенно увлекался, переходя от объяснений к различным эпизодам, в которых играли роль то брашпиль, то рулевое колесо, то мачта или какой-нибудь тип лодки и т. п., а от отдельных иллюстраций этих переходил к широким картинам морских скитаний, вплетая суеверия в действительность, а действительность -- в образы своей фантазии. Тут появлялась и тигровая кошка, вестница кораблекрушения, и говорящая летучая рыба, не послушаться приказаний которой значило сбиться с курса, и Летучий Голландец с неистовым своим экипажем; приметы, привидения, русалки, пираты -- словом, все басни, коротающие досуг моряка в штиле или излюбленном кабаке. Рассказывал Лонгрен также о потерпевших крушение, об одичавших и разучившихся говорить людях, о таинственных кладах, бунтах каторжников и многом другом, что выслушивалось девочкой внимательнее, чем может быть слушался в первый раз рассказ Колумба о новом материке. -- "Ну, говори еще", -- просила Ассоль, когда Лонгрен, задумавшись, умолкал, и засыпала на его груди с головой, полной чудесных снов.

Assol’s favorite entertainment was to climb on her dad’s lap, when in the evenings or on holidays he, putting aside his cans of glue, tools and unfinished works, took off his apron and sat for a rest with his pipe clutched in his teeth. Then, turning in the solicitous circle of his fatherly arms, she would touch every part of the toys, asking him about their purpose. Thus began a peculiar imaginary lecture about life and people, a lecture in which, due to Longren’s former way of life, the events that had taken place in it, and altogether just by chance, the main theme was allotted to wonderful, startling and unusual things. Longren, naming for the girl ropes, sails, other ship things, was by and by carried away going from explanations to descriptions of various episodes, in which the chief role was played sometimes by a helm, sometimes by a rudder, sometimes by a mast or some kind of a boat and so on. And from the individual illustrations he went on to the wide scenes of his sea wanderings, transforming superstitions into reality and into the images of his fantasies. One could meet anything in those fantasies – a tiger cat, the messenger of shipwreck; or a speaking flying fish, not to obey which meant to lose the way; or the ‘Flying Dutchman’ with its violent crew; and also ghosts, mermaids, pirates – in a word, all the fables that help sailors to while away dead calms or time in a favorite tavern. Longren also told about shipwrecked men, about those who grew unsociable and lost their ability to speak, of mysterious treasures, about mutiny of convicts and of so many other things that the girl listened even more attentively than people probably listened the first time to Columbus’ tale of the New Continent. "Please, tell me more," Assol asked Longren when he lost himself in thoughts and fell silent, and she would fall asleep on his chest with her head full of wonderful dreams.

Также служило ей большим, всегда материально существенным удовольствием появление приказчика городской игрушечной лавки, охотно покупавшей работу Лонгрена. Чтобы задобрить отца и выторговать лишнее, приказчик захватывал с собой для девочки пару яблок, сладкий пирожок, горсть орехов. Лонгрен обыкновенно просил настоящую стоимость из нелюбви к торгу, а приказчик сбавлял. -- "Эх, вы, -- говорил Лонгрен, -- да я неделю сидел над этим ботом. -- Бот был пятивершковый. -- Посмотри, что за прочность, а осадка, а доброта? Бот этот пятнадцать человек выдержит в любую погоду". Кончалось тем, что тихая возня девочки, мурлыкавшей над своим яблоком, лишала Лонгрена стойкости и охоты спорить; он уступал, а приказчик, набив корзину превосходными, прочными игрушками, уходил, посмеиваясь в усы.

Also the appearance of salesmen from the town’s toy store, who readily bought Longren’s works, always brought her great and materially significant, pleasure. To win over her father and gain some extra profit, the salesman would take along with him a couple of apples, a sweet pasty or a handful of nuts for the girl. Longren usually asked for the real price for he didn’t like to bargain, but the salesman reduced the price. "Well, what are you talking about," said Longren, "I’ve been working on that ship for a whole week." The ship was almost ten inches high. "Look, what soundness! And what about the draught, what about its qualities? This ship can take fifteen men aboard and withstand any weather." In the end the quiet pleasure of the girl, humming something under her breath, over the apple, always completely deprived Longren of his firmness and desire for arguing. He gave in, and the salesman, having packed his basket with the splendid and durable toys, went away smiling into his moustache.

Всю домовую работу Лонгрен исполнял сам: колол дрова, носил воду, топил печь, стряпал, стирал, гладил белье и, кроме всего этого, успевал работать для денег. Когда Ассоль исполнилось восемь лет, отец выучил ее читать и писать. Он стал изредка брать ее с собой в город, а затем посылать даже одну, если была надобность перехватить денег в магазине или снести товар. Это случалось не часто, хотя Лисе лежал всего в четырех верстах от Каперны, но дорога к нему шла лесом, а в лесу многое может напугать детей, помимо физической опасности, которую, правда, трудно встретить на таком близком расстоянии от города, но все-таки не мешает иметь в виду. Поэтому только в хорошие дни, утром, когда окружающая дорогу чаща полна солнечным ливнем, цветами и тишиной, так что впечатлительности Ассоль не грозили фантомы воображения, Лонгрен отпускал ее в город.

Longren did all the household chores himself: chopped firewood, fetched water, stoked the stove, cooked, washed and ironed clothes, and besides all these he managed to find time to earn money. When Assol was eight years old, her father taught her to read and to write. He started to take her along with him to the town from time to time. Then he even began to send her alone if they needed to borrow some money from a storekeeper or to take his wares to the shop. That didn’t happen often. Though Liss was only two and a half miles from Caperna, the road to it went through the wood, and there are many things in addition to natural danger in a forest that can scare children. And although such a risk could scarcely be met so near the town, it was better to take it into consideration. Therefore Longren let her go to the town only on fine days in the mornings, when the thickets that surrounded the road were pierced by the sun rays, silence and the scent of flowers, so that nothing could frighten the sensitive Assol.

Однажды, в середине такого путешествия к городу, девочка присела у дороги съесть кусок пирога, положенного в корзинку на завтрак. Закусывая, она перебирала игрушки; из них две-три оказались новинкой для нее: Лонгрен сделал их ночью. Одна такая новинка была миниатюрной гоночной яхтой; белое суденышко подняло алые паруса, сделанные из обрезков шелка, употреблявшегося Лонгреном для оклейки пароходных кают – игрушек богатого покупателя. Здесь, видимо, сделав яхту, он не нашел подходящего материала для паруса, употребив что было -- лоскутки алого шелка. Ассоль пришла в восхищение. Пламенный веселый цвет так ярко горел в ее руке, как будто она держала огонь. Дорогу пересекал ручей, с переброшенным через него жердяным мостиком; ручей справа и слева уходил в лес. "Если я спущу ее на воду поплавать немного, размышляла Ассоль, -- она ведь не промокнет, я ее потом вытру". Отойдя в лес за мостик, по течению ручья, девочка осторожно спустила на воду у самого берега пленившее ее судно; паруса тотчас сверкнули алым отражением в прозрачной воде: свет, пронизывая материю, лег дрожащим розовым излучением на белых камнях дна. -- "Ты откуда приехал, капитан? -- важно спросила Ассоль воображенное лицо и, отвечая сама себе, сказала: -- Я приехал" приехал... приехал я из Китая. -- А что ты привез? -- Что привез, о том не скажу. -- Ах, ты так, капитан! Ну, тогда я тебя посажу обратно в корзину". Только что капитан приготовился смиренно ответить, что он пошутил и что готов показать слона, как вдруг тихий отбег береговой струи повернул яхту носом к середине ручья, и, как настоящая, полным ходом покинув берег, она ровно поплыла вниз. Мгновенно изменился масштаб видимого: ручей казался девочке огромной рекой, а яхта -- далеким, большим судном, к которому, едва не падая в воду, испуганная и оторопевшая, протягивала она руки. "Капитан испугался", -- подумала она и побежала за уплывающей игрушкой, надеясь, что ее где-нибудь прибьет к берегу. Поспешно таща не тяжелую, но мешающую корзинку, Ассоль твердила: -- "Ах, господи! Ведь случись же..." – Она старалась не терять из вида красивый, плавно убегающий треугольник парусов, спотыкалась, падала и снова бежала.

Once, in the middle of such a journey to the town, the girl sat down by the side of the road to eat a piece of a pie she had along for her breakfast. While she was eating, she looked over the toys. Two or three of them appeared to be new ones to her. Longren had made them at night. One such new toy was a tiny racing yacht, a ship painted white with scarlet sails made of the silk scraps that Longren had used as wallpaper for the cabins of steamers, toys for a rich customer. Here, probably, having made the yacht, he hadn’t found any good cloth for her sails and took what he had at hand, pieces of that scarlet silk. Assol was delighted. The merry fiery color was shining in her hand as though she held a flame on her palm. A brook going to the right and to the left into the woods cut the road. There was a bridge made of thick branches over the brook. "If I launch her to sail for a while," Assol reflected, "she won’t get wet. I’ll wipe her dry then." Going away into the forest beyond the little bridge, along the course of the brook, the girl carefully, lowered into the water right by the bank, the ship that had charmed her so much. Immediately the reflection of its sails glittered in the clear water. The light piercing through the cloth cast itself like a trembling image upon the white stones lying on the bottom of the brook.

"Where have you come from, Captain?" Assol, with an air of importance, asked an imaginary man. And responding to herself, she said, "I’ve come… come… well, I’ve come from China."

"And what have you brought?"

"I won't tell you what I’ve brought." "You won't say, Captain! Well then, I’ll put you back into the basket."

Just at the moment the captain was ready to answer that he was only joking and that he was ready to show her an elephant he’d brought along with him, a quiet current of water all of a sudden turned the yacht toward the middle of the brook, and the yacht sailed away as if she was a real ship and floated steadily down with the stream. The view instantly changed its scale: the brook, it seemed to the girl, had become a great river, and the yacht became a large ship, to which she, almost falling into the water and being scared and dumbfounded, stretched out her arms. "The captain is frightened," she thought and ran after the floating toy hoping that the yacht would be washed ashore. Hurriedly carrying the basket, which was not heavy but impeded her, Assol said repeatedly,

"Oh, my goodness! It’s happened after all…"

She was trying not to lose sight of the beautiful triangle of the sail that was smoothly running away. She stumbled, fell, rose to her feet, and ran on.

Ассоль никогда не бывала так глубоко в лесу, как теперь. Ей, поглощенной нетерпеливым желанием поймать игрушку, не смотрелось по сторонам; возле берега, где она суетилась, было довольно препятствий, занимавших внимание. Мшистые стволы упавших деревьев, ямы, высокий папоротник, шиповник, жасмин и орешник мешали ей на каждом шагу; одолевая их, она постепенно теряла силы, останавливаясь все чаще и чаще, чтобы передохнуть или смахнуть с лица липкую паутину. Когда потянулись, в более широких местах, осоковые и тростниковые заросли, Ассоль совсем было потеряла из вида алое сверкание парусов, но, обежав излучину течения, снова увидела их, степенно и неуклонно бегущих прочь. Раз она оглянулась, и лесная громада с ее пестротой, переходящей от дымных столбов света в листве к темным расселинам дремучего сумрака, глубоко поразила девочку. На мгновение оробев, она вспомнила вновь об игрушке и, несколько раз выпустив глубокое "ф-ф-у-уу", побежала изо всех сил.

Assol had never been into the thickets as far as she now was. Being preoccupied with an impatient wish to catch the toy, she didn’t look around. There were many obstacles along the bank where she bustled, which took her attention. Fallen trunks covered with moss, pits, high ferns, bushes of dog rose, jasmine and nut-trees hindered her every step. Getting through them, she gradually was losing her strength. She had been forced to stop more and more often to have a little rest and brush sticky cob-webs off her face. When in in the wider places there stretched sedge and reeds, Assol almost entirely lost sight of the scarlet glittering of the sails. However, having rounded a bend in the brook, she saw them again and as they sedately and steadily ran off. Once she looked back, and the woodland mass with its diversity of colors, turning from smokey columns of light in the foliage to dark clefts in the dense gloom, profoundly startled the girl. She was frightened just for a moment and then remembered the toy, and puffing ‘ugh-h-h!’ several times, she ran as quickly as she could.

В такой безуспешной и тревожной погоне прошло около часу, когда с удивлением, но и с облегчением Ассоль увидела, что деревья впереди свободно раздвинулись, пропустив синий разлив моря, облака и край желтого песчаного обрыва, на который она выбежала, почти падая от усталости. Здесь было устье ручья; разлившись нешироко и мелко, так что виднелась струящаяся голубизна камней, он пропадал в встречной морской волне. С невысокого, изрытого корнями обрыва Ассоль увидела, что у ручья, на плоском большом камне, спиной к ней, сидит человек, держа в руках сбежавшую яхту, и всесторонне рассматривает ее с любопытством слона, поймавшего бабочку. Отчасти успокоенная тем, что игрушка цела, Ассоль сползла по обрыву и, близко подойдя к незнакомцу, воззрилась на него изучающим взглядом, ожидая, когда он подымет голову. Но неизвестный так погрузился в созерцание лесного сюрприза, что девочка успела рассмотреть его с головы до ног, установив, что людей, подобных этому незнакомцу, ей видеть еще ни разу не приходилось.

About an hour passed in such an unsuccessful and uneasy pursuit, when, with an amazement but at the same time with relief, she saw that the trees ahead of her freely stepped aside and now she could see the blue of the sea, the clouds in the sky and the edge of a yellow sandy slope to which she ran, almost falling out of weariness. There was the mouth of the brook. It spread there narrowly and shallow, so that the streamy blueness of the stones could be seen and then it vanished in the oncoming waves of the sea. From the low precipice, pitted with the roots of trees, Assol saw a man who was sitting on a big flat stone with his back to her. He held the run-away yacht in his hands and was looking it over with the curiosity of an elephant which had caught a butterfly. Being partly calmed down seeing that the toy was safe, Assol climbed down the precipice, and having come close to the stranger, stared at him with a curious look, waiting for him to lift his head. However, the stranger contemplated the unexpected gift from the forest and was so deep in thought, that the girl had enough time to examine him from head to toe. And she found that she had never seen any man who looked like the stranger.

Но перед ней был не кто иной, как путешествующий пешком Эгль, известный собиратель песен, легенд, преданий и сказок. Седые кудри складками выпадали из-под его соломенной шляпы; серая блуза, заправленная в синие брюки, и высокие сапоги придавали ему вид охотника; белый воротничок, галстук, пояс, унизанный серебром блях, трость и сумка с новеньким никелевым замочком -- выказывали горожанина. Его лицо, если можно назвать лицом нос, губы и глаза, выглядывавшие из бурно разросшейся лучистой бороды и пышных, свирепо взрогаченных вверх усов, казалось бы вялопрозрачным, если бы не глаза, серые, как песок, и блестящие, как чистая сталь, с взглядом смелым и сильным.

However, in front of her was none other than the wayfarer Egl a well-known collector of folk songs, legends and tales. His gray curls slipped out in waves from under his straw hat. The gray blouse tucked in the blue trousers and the high boots put an air of a hunter upon him. The white collar, the necktie, the belt decorated with silver buttons, the cane and the bag with the new nickel-plated lock gave him the appearance of a city-dweller. His face, if one could call it a face -- nose, lips and eyes looking out of the effusive thicket of his beard and the magnificent moustache, the ends of which stuck up fiercely -- seemed to be withered. But his eyes – gray like sand and glistening like polished steel – had a bold and powerful look.

-- Теперь отдай мне, -- несмело сказала девочка. -- Ты уже поиграл. Ты как поймал ее?

"Now give her back to me", the girl said timidly. "You’ve already played with her. How did it happen you caught her?"

Эгль поднял голову, уронив яхту, -- так неожиданно прозвучал взволнованный голосок Ассоль. Старик с минуту разглядывал ее, улыбаясь и медленно пропуская бороду в большой, жилистой горсти. Стиранное много раз ситцевое платье едва прикрывало до колен худенькие, загорелые ноги девочки. Ее темные густые волосы, забранные в кружевную косынку, сбились, касаясь плеч. Каждая черта Ассоль была выразительно легка и чиста, как полет ласточки. Темные, с оттенком грустного вопроса глаза казались несколько старше лица; его неправильный мягкий овал был овеян того рода прелестным загаром, какой присущ здоровой белизне кожи. Полураскрытый маленький рот блестел кроткой улыбкой.

Egl raised his head and let the yacht go out of his hands because so unexpected was the excited voice of Assol. The old man watched her for a minute, smiling and slowly passing his beard through his large, sinewy palms. A cotton dress, which had obviously been washed many times, hardly covered the girl’s thin sun burned legs to the knees. Her dark thick hair, covered with a lacy scarf, was tangled and touched her shoulders. Every trait of Assol was expressively light and pure like the flight of a swallow. Her dark eyes, where one could see a trace of a sorrowful question, seemed to be a little older than her face; its irregular soft oval fanned with a lovely tan, which could only be on the whiteness of healthy skin. A half-open little mouth shone with a gentle smile.

-- Клянусь Гриммами, Эзопом и Андерсеном, -- сказал Эгль, посматривая то на девочку, то на яхту. -- Это что-то особенное. Слушай-ка ты, растение! Это твоя штука?

"By the brothers Grimm, Aesop and Hans Christian Anderson," said Egl, looking now at Assol, now at the yacht, "this is something special. Well, listen here, sprout! Is she yours?"

-- Да, я за ней бежала по всему ручью; я думала, что умру. Она была тут?

"Yes, I’ve been running after her all along the brook. I thought I would die. Was she here?"

-- У самых моих ног. Кораблекрушение причиной того, что я, в качестве берегового пирата, могу вручить тебе этот приз. Яхта, покинутая экипажем, была выброшена на песок трехвершковым валом -- между моей левой пяткой и оконечностью палки. -- Он стукнул тростью. -- Как зовут тебя, крошка?

"Right at my feet. It was a shipwreck wherefore, in the manner of a coastal pirate, I can return to you this prize. The yacht, abandoned by the crew, was thrown onto the sand by a roller two-mile high – between my left heel and the end of my stick -- and he tapped with his cane. "Well, what is your name, little one?"

-- Ассоль, -- сказала девочка, пряча в корзину поданную Эглем игрушку.

"Assol", the girl answered, hiding in her basket the toy which Egl handed to her.

-- Хорошо, -- продолжал непонятную речь старик, не сводя глаз, в глубине которых поблескивала усмешка дружелюбного расположения духа. -- Мне, собственно, не надо было спрашивать твое имя. Хорошо, что оно так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины: что бы я стал делать, называйся ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности? Тем более я не желаю знать, кто ты, кто твои родители и как ты живешь. К чему нарушать очарование? Я занимался, сидя на этом камне, сравнительным изучением финских и японских сюжетов... как вдруг ручей выплеснул эту яхту, а затем появилась ты... Такая, как есть. Я, милая, поэт в душе -- хоть никогда не сочинял сам. Что у тебя в корзинке?

"Good", the old man continued his odd speech not taking his glance from the girl. And in the depths of that glance there gleamed a smile from the friendly disposition of the spirit. "I, frankly speaking, needn’t ask your name. It’s good that it sounds a bit queer, so "singsong" – musical – just like singing of an arrow or the noise you can hear from a seashell. What should I do, if you would have been called by one of those harmonious but so unbearably common names – the names which lack of a Beautiful Uncertainty? Moreover, I don’t wish to know who are you, who are your parents, and how you live. Do we need to break the charm? I’ve been studying the difference between Finnish and Japanese legends while I was sitting on that stone… when all of a sudden the brook splashed out this yacht, and then you appeared… You, just as you are. I, my darling, am a poet in the depth of my soul – though, I’ve composed not a verse myself. What is there in your basket?"

-- Лодочки, -- сказала Ассоль, встряхивая корзинкой, -- потом пароход да еще три таких домика с флагами. Там солдаты живут.

"There are boats," Assol said, shaking the basket, "and also there is a steamer and three little houses with flags on their roofs. Tiny soldiers live in there."

-- Отлично. Тебя послали продать. По дороге ты занялась игрой. Ты пустила яхту поплавать, а она сбежала -- ведь так?

"Splendid. You were sent to sell them. Along the way you started to play. Then you launched the yacht in the brook, and she ran away – am I right?"

-- Ты разве видел? -- с сомнением спросила Ассоль, стараясь вспомнить, не рассказала ли она это сама. -- Тебе кто-то сказал? Или ты угадал?

"You saw, didn’t you?" Assol asked him with doubt while she tried to recollect whether she told him all this herself. "Has anybody told you? Or have you just guessed?"

-- Я это знал. -- А как же? -- Потому что я -- самый главный волшебник.

"I knew that. How could it be otherwise? I’m the most senior wizard"

Ассоль смутилась: ее напряжение при этих словах Эгля переступило границу испуга. Пустынный морской берег, тишина, томительное приключение с яхтой, непонятная речь старика с сверкающими глазами, величественность его бороды и волос стали казаться девочке смешением сверхъестественного с действительностью. Сострой теперь Эгль гримасу или закричи что-нибудь -- девочка помчалась бы прочь, заплакав и изнемогая от страха. Но Эгль, заметив, как широко раскрылись ее глаза, сделал крутой вольт.

Assol was confused. Her mental tension broke to a fright at his words. The deserted beach, the silence, her tiresome adventure with the yacht, the odd speech of the old man with the sparkling eyes and imposing beard and hair came to seem to her a fantastical merging of reality and dream. Had Egl made a face or shouted out something loudly, the girl would have rushed away weeping and faint from fear. But Egl, seeing her wide-open eyes, made a sharp turn.

-- Тебе нечего бояться меня, -- серьезно сказал он. -- Напротив, мне хочется поговорить с тобой по душе. --

"You needn’t be afraid of me,"he said seriously. "On the contrary, I’d like to talk with you heart-to-heart."

Тут только он уяснил себе, что в лице девочки было так пристально отмечено его впечатлением. "Невольное ожидание прекрасного, блаженной судьбы, -- решил он. -- Ах, почему я не родился писателем? Какой славный сюжет".

Only then he realized what in the girl’s face drew his attention. "It is her unintentional expecting of something beautiful, of a blissful fate"-- he decided in his mind, "why wasn’t I born to be a writer? What a glorious theme!"

-- Ну-ка, -- продолжал Эгль, стараясь закруглить оригинальное положение (склонность к мифотворчеству -- следствие всегдашней работы -- было сильнее, чем опасение бросить на неизвестную почву семена крупной мечты), -- ну-ка, Ассоль, слушай меня внимательно. Я был в той деревне -- откуда ты, должно быть, идешь, словом, в Каперне. Я люблю сказки и песни, и просидел я в деревне той целый день, стараясь услышать что-нибудь никем не слышанное. Но у вас не рассказывают сказок. У вас не поют песен. А если рассказывают и поют, то, знаешь, эти истории о хитрых мужиках и солдатах, с вечным восхвалением жульничества, эти грязные, как немытые ноги, грубые, как урчание в животе, коротенькие четверостишия с ужасным мотивом... Стой, я сбился. Я заговорю снова. Подумав, он продолжал так: -- Не знаю, сколько пройдет лет, -- только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. -- "Зачем вы приехали? Кого вы ищете?" -- спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго красивого принца; он будет стоять и протягивать к тебе руки. -- "Здравствуй, Ассоль! -- скажет он. -- Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали". Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом.

"Well," Egl continued, trying to round off the original situation (the bent for mythology – a consequence of constant work – was stronger than the fear of throwing onto unknown ground the seeds of great thoughts) "well, listen to me attentively, Assol. I was in the village from which you are probably going, in a word, I was in Caperna. I like fairy tales and songs and I spent a whole day in the village trying to hear something that nobody ever heard before. But they don’t tell tales over there. They don’t sing any songs in the village. And if they ever tell stories or sing songs, then, you know, these tales are all about cunning peasants or soldiers. These tales prize only cheating. These short, rude stanzas are like dirty unwashed feet, like tummy-rumbling… Wait, I seem to have lost my way. Let me start over?" Having thought for a while, he continued thus: "I don’t know how many years will pass, but an unforgettable tale will blossom in Caperna. You’ll be grown up, Assol. And once in the morning in a far hazy distance in the sea there will flash in the sunrays a scarlet sail. Then a beaming mass of scarlet sails towering above a white ship will be moving, cutting waves, straight toward you. The wonderful ship will glide quietly without any cries or shots. A great many people will crowd on the shore. They will be astonished and will stay simply with opened mouths. And you’ll be among them. The stately ship will come to the very shore to the accompaniment of sweet music. And under that music an elegant swift boat decorated with carpets, gold and flowers will float away from that vessel. "Why have you come? Whom do you seek?" the people standing on the shore will ask them. Then you will see a handsome brave prince. He will be standing and will reach his arms out to you. "Good day to you, Assol!" he will say. "Far, far from here I have seen you in my dream and, behold, I’ve come to take you away with me forever to my kingdom. You’ll live with me in a pink dale. You’ll have everything you might wish. We will live such a lovely merry life, that your soul will never know any grief and tears." He will seat you in the boat and take you aboard the ship, and you’ll go forever to a magnificent country where the sun will rise and where all the stars will come down from the sky to greet your arrival."

-- Это все мне? -- тихо спросила девочка. Ее серьезные глаза, повеселев, просияли доверием. Опасный волшебник, разумеется, не стал бы говорить так; она подошла ближе. -- Может быть, он уже пришел... тот корабль?

"And do you mean all this will happen to me?" the girl asked him quietly. Her serious eyes became merry and shined with faith. A wicked wizard, of course, wouldn’t say such things. She drew nearer to him. "Maybe that ship has already come?"

-- Не так скоро, -- возразил Эгль, -- сначала, как я сказал, ты вырастешь. Потом... Что говорить? -- это будет, и кончено. Что бы ты тогда сделала?

"Not so fast", Egl objected, "first, as I told, you have to grow up. And then… What is there to say? It’ll happen, for sure. And what would you do then?"

-- Я? -- Она посмотрела в корзину, но, видимо, не нашла там ничего достойного служить веским вознаграждением. -- Я бы его любила, -- поспешно сказала она, и не совсем твердо прибавила: -- если он не дерется.

"Me?" she looked into her basket, but having found nothing in it that might be a deserved reward, she said hurriedly, "Me… I’d love him…" and then added though not exactly firmly, "… if he won’t fight!"

-- Нет, не будет драться, -- сказал волшебник, таинственно подмигнув, -- не будет, я ручаюсь за это. Иди, девочка, и не забудь того, что сказал тебе я меж двумя глотками ароматической водки и размышлением о песнях каторжников. Иди. Да будет мир пушистой твоей голове!

"No, he won’t fight", said the wizard winking mysteriously, "no, he won’t, take my word for it. Now go and don’t forget all that I’ve told you… in a pause between two gulps of vodka and my reflecting upon songs of convicts. Go. Let peace be upon your downy head!"

Лонгрен работал в своем маленьком огороде, окапывая картофельные кусты. Подняв голову, он увидел Ассоль, стремглав бежавшую к нему с радостным и нетерпеливым лицом.

Longren was working in his small garden digging around potato bushes. Lifting his head, he saw Assol rushing toward him with all her might and with a joyful and impatient look.

-- Ну, вот ... – сказала она, силясь овладеть дыханием, и ухватилась обеими руками за передник отца. -- Слушай, что я тебе расскажу... На берегу, там, далеко, сидит волшебник... Она начала с волшебника и его интересного предсказания. Горячка мыслей мешала ей плавно передать происшествие. Далее шло описание наружности волшебника и -- в обратном порядке -- погоня за упущенной яхтой.

"Now," she said trying to catch her breath and grabbing her father’s apron with of her both hands, "now, listen to what I’m going to tell you… There, on the shore, far away from here, a wizard was sitting…" She started with the wizard and his interesting prediction. The galloping of her thoughts prevented her from telling her story smoothly. At first she told her father of the wizard’s appearance, and then, in reverse order, of chasing after the yacht.

Лонгрен выслушал девочку, не перебивая, без улыбки, и, когда она кончила, воображение быстро нарисовало ему неизвестного старика с ароматической водкой в одной руке и игрушкой в другой. Он отвернулся, но, вспомнив, что в великих случаях детской жизни подобает быть человеку серьезным и удивленным, торжественно закивал головой, приговаривая: -- Так, так; по всем приметам, некому иначе и быть, как волшебнику. Хотел бы я на него посмотреть... Но ты, когда пойдешь снова, не сворачивай в сторону; заблудиться в лесу нетрудно.

Longren listened to the girl without interrupting her, without a smile, and when she finished, his imagination quickly pictured for him a strange old man with a glass of vodka in one hand and the toy in another. He turned away, but then, having recalled, that in the great events in child’s life one had to be serious and amazed, he started to nod solemnly and say, "Well, well, according to all the signs, he really must be nothing short of a wizard… However, when you go next time, you must not leave the road. Otherwise, you could lose your way."

Бросив лопату, он сел к низкому хворостяному забору и посадил девочку на колени. Страшно усталая, она пыталась еще прибавить кое-какие подробности, но жара, волнение и слабость клонили ее в сон. Глаза ее слипались, голова опустилась на твердое отцовское плечо, мгновение -- и она унеслась бы в страну сновидений, как вдруг, обеспокоенная внезапным сомнением, Ассоль села прямо, с закрытыми глазами и, упираясь кулачками в жилет Лонгрена, громко сказала: -- Ты как думаешь, придет волшебниковый корабль за мной или нет?

Having thrown aside the spade, he sat at the low fence and sat the girl on his lap. She was awfully tired. She still was trying to add some details to her story but the heat, the excitement and her weakness made her drowsy. Her eyes were closing, her head bent down upon her father’s broad shoulder and in no time she was carried away to a dreamland… Then, all of a sudden, as if troubled by some unexpected doubt, Assol sat straight up, though with her eyes still closed, resting her small fists against Longren’s chest and asked loudly, "So, do you think a magical ship will come to me or not?"

-- Придет, -- спокойно ответил матрос, -- раз тебе это сказали, значит все верно.

"She will come", the sailor replied quietly, "if you were told she would come, then it is true."

"Вырастет, забудет, -- подумал он, -- а пока... не стоит отнимать у тебя такую игрушку. Много ведь придется в будущем увидеть тебе не алых, а грязных и хищных парусов: издали -- нарядных и белых, вблизи -- рваных и наглых. Проезжий человек пошутил с моей девочкой. Что ж?! Добрая шутка! Ничего -- шутка! Смотри, как сморило тебя, -- полдня в лесу, в чаще. А насчет алых парусов думай, как я: будут тебе алые паруса".

"She will grow up and forget" he thought to himself, "but for the time being… it’s no good to take such play away from the child. Why, you will have to see many sails in your future life and not necessarily scarlet ones… on the contrary they will be mostly dirty and predatory… they will seem to be elegant and white from afar but will turn out to be ripped and impudent, if you examine them closely… Well, the stranger joked with my daughter. What of it? Good joke! Not a bad joke it was! See, how you are exhausted – a half the day in the forest, in the thicket… And what about the scarlet sails; well, think of them just like I do – you will have your scarlet sails!"

Ассоль спала. Лонгрен, достав свободной рукой трубку, закурил, и ветер пронес дым сквозь плетень, в куст, росший с внешней стороны огорода. У куста, спиной к забору, прожевывая пирог, сидел молодой нищий. Разговор отца с дочерью привел его в веселое настроение, а запах хорошего табаку настроил добычливо. -- Дай, хозяин, покурить бедному человеку, -- сказал он сквозь прутья. -- Мой табак против твоего не табак, а, можно сказать, отрава.

Assol slept. Longren, having taken his pipe in his free hand, started to smoke. The wind carried the smoke away, through the wicker fence and to a bush that grew at the other side of the vegetable garden. A young beggar, leaning against the fence and chewing a pie, sat by that bush. The conversation between the father and his daughter put him in a happy mood. In addition, the smell of a good tobacco made him to feel a bit greedy. "Hey, master, give some of your tobacco to a poor thing," he said through a gap in the fence, "my tobacco compared to yours, isn’t tobacco at all, one might say it is just poison."

-- Я бы дал, -- вполголоса ответил Лонгрен, -- но табак у меня в том кармане. Мне, видишь, не хочется будить дочку.

"I would", Longren answered in a low voice, "but my tobacco is in that pocket. I hate to wake my daughter."

-- Вот беда! Проснется, опять уснет, а прохожий человек взял да и покурил.

"What is the problem? She‘ll wake up and then fall asleep again. But the passerby would have smoked then."

-- Ну, -- возразил Лонгрен, -- ты не без табаку все-таки, а ребенок устал. Зайди, если хочешь, попозже.

"However, you have tobacco", Longren objected, "and the child is tired. If you please, stop by a little later."

Нищий презрительно сплюнул, вздел на палку мешок и разъяснил: -- Принцесса, ясное дело. Вбил ты ей в голову эти заморские корабли! Эх ты, чудак-чудаковский, а еще хозяин!

The beggar sniffed scornfully, lifted his bag on the staff and said, "It is clear as noonday that you think her to be a princess. You have hammered into her head the idea of overseas ships! Well, you are just an odd fellow though you name yourself a master!"

-- Слушай-ка, -- шепнул Лонгрен, -- я, пожалуй, разбужу ее, но только затем, чтобы намылить твою здоровенную шею. Пошел вон!

"Listen here", Longren said under his breath, "I’m very likely going to wake her up but I do that to haul you over the coals! Get out!"

Через полчаса нищий сидел в трактире за столом с дюжиной рыбаков. Сзади их, то дергая мужей за рукав, то снимая через их плечо стакан с водкой, -- для себя, разумеется, -- сидели рослые женщины с гнутыми бровями и руками круглыми, как булыжник. Нищий, вскипая обидой, повествовал: -- И не дал мне табаку. -- "Тебе, -- говорит, -- исполнится совершеннолетний год, а тогда, -- говорит, -- специальный красный корабль ... За тобой. Так как твоя участь выйти за принца. И тому, -- говорит, -- волшебнику -- верь". Но я говорю: -- "Буди, буди, мол, табаку-то достать". Так ведь он за мной полдороги бежал.

In half an hour, the beggar was sitting in the tavern with a dozen fishermen. Behind them, now pulling at their husbands’ sleeves, now taking from between their shoulders glasses of vodka – clearly for themselves – sat burley women with curved brows and hands as round as paving stones. The beggar, seething with anger, recounted, "…and he didn’t give me even a pinch of tobacco… ‘You will grow up, he says ‘and then,’ he says, ‘a special beautiful ship will come for you. It is your fate to marry a prince And so,’ he says, ‘believe that magician.’ But I said to him ‘Wake her up, wake her up’ – I said – ‘and give me some tobacco’… but he drove me away"

-- Кто? Что? О чем толкует? -- слышались любопытные голоса женщин. Рыбаки, еле поворачивая головы, растолковывали с усмешкой: -- Лонгрен с дочерью одичали, а может, повредились в рассудке; вот человек рассказывает. Колдун был у них, так понимать надо. Они ждут -- тетки, вам бы не прозевать! -- заморского принца, да еще под красными парусами!

"Who? What? What is he talking about?" curious voices of the women could be heard. The fishermen, hardly being able to turn their heads, explained to them with a grin, "Longren and his daughter have become unsociable or even have gone mad. Listen to that man. A magician visited them, at least it could be understood that way. And now they are awaiting a prince from a foreign country, and under scarlet sails no less! Ha-ha-ha!"

Через три дня, возвращаясь из городской лавки, Ассоль услышала в первый раз: -- Эй, висельница! Ассоль! Посмотри-ка сюда! Красные паруса плывут!

In three days, coming back from a town shop, Assol heard for the first time, "Hey, gallows-bird, Assol! Look here! Don’t you see the scarlet sails?"

Девочка, вздрогнув, невольно взглянула из-под руки на разлив моря. Затем обернулась в сторону восклицаний; там, в двадцати шагах от нее, стояла кучка ребят; они гримасничали, высовывая языки. Вздохнув, девочка побежала домой.

The girl, startled, and shading her eyes with her hand, unwittingly cast a glance toward the sea. Then she turned back to the direction of the shouts and saw there, twenty paces from her, a bunch of children. They were making faces at her, sticking out their tongues. Assol sighed and ran home.