Били копыта.

Пели будто:

-- Гриб.



Груб. -

Ветром опита,

льдом обута,

улица скользнула.

Лошадь на круп


и сразу за зевакой зевака,

штаны пришедшие Кунецким



смех завенел и завякал:

Лошадь упала! --

Упала лошадь! --

Смеялся Кузнецкий.

Лишь один я

голос свой не вмешивал в вой ему.


и вижу --

глаза лошадиный . . .

Улица опрокинулась,

течёт по-своему . . .

Подошёл и вижу --

за каплищей каплища

по морде катится,

прячется в шерсти . . .

И какая-то общая

звериная тоска

плеща вылилась из меня

и расплылась в шелесте.

Hooves struck.

As if singing:

"Clip, clop, clip, clop."




Stripped by the wind, shod with ice, the street skidded.

A horse crashed onto its crupper, and at once idle gapers, come to show off their trousers* on the Kuznetsky, gathered, laughter rang out.

*[lit. trousers which had come]


"A horse has fallen

A horse has fallen"

The K bridge resounded with laughter.

Only I alone did not join in the howling.

I went up and saw the horse’s eyes . . .



The street toppled over and flowed in its own peculiar way. . .

I went up and I saw [tear]drop after drop running down its muzzle and getting lost in its hair.


And some sort of common animal anguish poured splashing out of me and dissolved in a rustle.

<<Лошадь, не надо.

Лошадь, слушайте --

чего вы думаете, что вы их плоше?


все мы немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь.

Может быть

- старая -

и не нуждалась в няньке,

может быть, и мысль ей моя показалась пошла,





и пошла.

Хвостом помахивала.

Рыжий ребёнок.

Пришла весёлая,

стала в стойло.

И всё ей казалось –

она жеребёнок,

и стоило жить,

и работать стоило.

"Don’t, horse.

Horse, listen -- how do you think you are any worse than them?

Little one, we are all horses a little bit, each of us is a horse in his own way."


Perhaps, being old, she didn’t need a nanny,


perhaps , too, my thought seemed trite to her,

but the horse started,

got to its feet,

neighed and set off.



It swished its tail.

A chestnut child.

It returned happy and stood in its stall.

And all the time it had felt it was a colt, and that life was

worth living

and working was worthwhile.


И мы забыли навсегда,
Заключены в столице дикой,
Озера, степи, города
И зори родины великой.

В кругу кровавом день и ночь
Долит жестокая истома ...
Никто нам не хотел помочь
За то, что мы остались дома,

За то, что, город свой любя,
А не крылатую свободу,
Мы сохранили для себя
Его дворцы, огонь и воду.

Иная близится пора,
Уж ветер смерти сердце студит,
Но нам священный град Петра
Небольным памятником будет.

3 - 10 марта 1940


And, confined to the jungle of the capital, we forgot forever the lakes, the steppes, the towns and and the dawns of out great motherland.

Day and night in a bloody circle a cruel lassitude pours in.. . . Nobody took pity on us, staying at home, loving our town and not winged freedom, we preserved for ourselves its palaces, fire and water.


A different time is drawing near, already the cold wind of death chills the heart, but Peter's sacred city will be to us a painless memorial

See Akhmatova's poem to Mayakovski

well, not till I find where I put it.







Back to Russian poetry index

Back to Daf's home page

Back to main Russian page